Простор и нежность

В Хабаровске уже одиннадцатый год живет японский поэт г-н Кадзуя Окада. Работает на иновещании диктором-переводчиком. Раз в месяц делает 45-минутную передачу для Японии ”Млечный путь - станция Сибирь” - о русских обычаях, о нашей культуре - без политики. Переводит книги дальневосточных авторов - “Золотую Ригму” Всеволода Сысоева, “Сказки золотого оленя” Евгения Трофимова. Жанр “экзотик”, одним словом. И жизнь в России ему, что характерно, нравится.

Вообще-то, издалека Россия многим нравится. Великая культура, Чехов, Достоевский, снега, березки… Очень романтично. А вблизи? Каким было первое впечатление?

Кадзуя Окада, приехавшего в Хабаровск в 89-м году, поразила тишина на улицах после полуночи. Ни ночных кабачков, ни прохожих - удивительно. В любом другом городе мира в это время только самое веселье и начиналось, а здесь народ тихо сидел по домам. Нарушителем спокойствия (по старой токийской привычке) был один господин Окада. С бандитами он, по счастью, не повстречался, а вот в милицию несколько раз попадал. Но с подданным Японии стражи порядка вели себя любезно.

Вообще, Хабаровск, по его мнению, красивый город. Здесь тишина, спокойствие, мало людей, и оттого легко дышится и хорошо думается.

У себя в Японии Кадзуя Окада, как он говорит, был немножко диссидентом. Там ведь не принято выделяться из толпы - поэтому все в одинаковых костюмах, все в галстуках, все деловые, озабоченные… Тоска. Профессор Миядзава-сан, у которого учился Кадзуя Окада, никогда не носил галстуков. Принципиально. Его так и называли - человек без галстука (то есть диссидент по японским меркам). И студентов воспитал таких же. Миядзава-сан тоже очень любил Россию, дружил с Сергеем Юрским, а в прошлом году, когда Кадзуя Окада был на родине в отпуске, умер. Поэтому Кадзуя смог побывать на похоронах Учителя. Отдать последний долг. Это важно, наверное, для всех порядочных людей в мире, но для человека восточной культуры - особенно. Называется - спасибо судьбе. Она, по большому счету, милосердна. А еще в Токийском университете у того же профессора училась девушка Йоко Тавада - она стала потом знаменитой писательницей, получила премию Акутагавы (самую престижную в Японии), уехала в Гамбург и научилась писать по-немецки. Наверное, хорошо, потому что и там получает премии.

А в студенческие годы она просто очень нравилась Кадзуя Окада и была поэтому его первым редактором. Авторитет ее и талант уже тогда ни у кого сомнения не вызывали. Вот его хокку того периода (одобренное любимой девушкой Йоко):

Живое пиво,
Мертвое пиво.
Ах, сверкает чимча!

Это - емкая картинка маленького пивного бара с национальной кухней рядом с университетом, где студенты тусовались после лекций.

Кстати, европейцы, когда в XIX веке открыли для себя японскую поэзию, так потряслись образностью, сжатостью и вместе с тем многозначностью танка и хокку, что даже прозу стали с тех пор писать по образу и подобию.

Это Осип Мандельштам заметил. Флобер, по его мнению, оттого так трудно рожал свою “Мадам Бовари”, что каждые пять строк начинал произведение заново. Весь роман построен по принципу танка. И Бунин так же пишет, и Набоков - вообще все, кого принято называть “стилистами”. То же самое относится и к самому Мандельштаму. Недаром Кадзуя Окада его любит и переводит на японский. В частности, знаменитое “Молчание”. Молчание - это ведь тоже слова, считает г-н Окада, и куда более говорящие, чем то, что обычно проговаривается вслух. Он замечательную мысль сказал по этому поводу. Я, по крайней мере, задумалась.

Кадзуя Окада еще и потому уехал из благополучной Японии в дикую Россию, что - оцените парадокс! - стихия родного языка мешает общению. Когда говоришь на чужом языке - думаешь, прежде чем сказать. И осмысливаешь то, что тебе говорят. Не болтаешь просто так. “Ля-ля тополя” по-русски (забыла спросить, есть ли в японском подобная идиома) в настоящем общении невозможны. А поэту всегда хочется настоящего.

Вот его символ молчания:

Слова выстроены,
Кости встроены,
Рот закрыт.
Ноты выстроены,
Стулья выстроены,
Уши закрыты.
Деревья выстроены,
Тени выстроены,
Глаза закрыты.

Три буддийские обезьянки: ничего не вижу, ничего не слышу, ничего никому не скажу. Короче, слова - серебро, молчание - золото. Оттого, что в России это всегда понимали, Кадзуя Окада здесь хорошо.

Он читает по вечерам Библию на русском и на японском, любит Тютчева, Арсения Тарковского, весь русский авангард (диплом писал по Марку Шагалу) и современных Пелевина и Акунина. В русской литературе, как и в русской природе и в русских городах, говорит он, есть простор и нежность. То, что ему нужно в этой жизни.

Простор и нежность.

Которых мы не замечаем, но тоже ищем. В других городах и в других странах. Наверное, дураки, раз не ценим то, что имеем.

Александра Николашина

На фото: Кадзуя Окада в гостях у Вадима Козина. Снимок требует небольшого пояснения - в Токио, после университета, Кадзуя Окада пять лет работал в фирме, торгующей пластинками. В том числе и русскими. Диск Вадима Козина тоже проходил через его руки. Поэтому, когда он приехал в Хабаровск и узнал, что Козин все еще живет в Магадане, навестил знаменитого певца. За год до его смерти.

Источник: Молодой Дальневосточник